Птица данка

Ветер, холодный ветер воет над бескрайней равниной, и рвется ввысь снег, сметаемый порывами с ровной белой глади. Пусто в ледяной пустыне: далеко в туманной дали теряется край серого, как железо, и угрюмого моря. На востоке торчат островерхие шапки темных чумов, занесенных снегом; кажется, будто они давно уже оставлены людьми, и забыты, и покинуты, и никогда более не коснется их теплое дыхание жизни.

***
Но приходит весна, осторожными, неровными шажками, крадется по ледяному насту. Оставляет за собою на снегу сначала слабые, еле видимые следы; потом солнце выходит раньше, разгорается ярче, и вот уже среди белой равнины появляются первые проталины. Оживает и море; беспокойно вырывается из своих берегов, гладит оттаявший каменистый берег, качает на своих волнах крикливых и жадных чаек.
Оживает от длинного холодного зимнего сна тогда и юная, молодая душа; дышит взволнованно нагретым воздухом и ждет чего-то, тревожится, ищет и никак не может найти. Зовут и стенают чайки, и становится легко и вместе с тем больно, и хочется взлететь в светлое небо, туда, где пылает белым костром слепящее весеннее солнце.

…Было это давно, так давно, что дети людей, народившихся в те времена, уже и не помнят своего имени.
Жил в суровом северном краю Ирт, отважный и беспечный, как любой молодой керт. Каждый день, когда позволяло небо, выходил он на рыбацкой лодке вместе с отцом в море; каждый день таскал из серой злой пены тяжелые сети, и было ему то за счастье, ибо легкие снасти грозили голодом. Так прошел год, а за ним и другой; минул пятнадцатый, быстро возмужал юноша, и еще одно лето оставалось ему до того, чтобы ввести в свой домой нареченную.
Но не задумывался Ирт об этом; привольно дышалось ему весенним воздухом, и быстро шло за работой время. Иногда только вскидывал он брови, глядя на самый край моря; казалось, что там, вдали, таится что-то неизведанное, невидимое и оттого сладкое; и тогда хотелось ему грести от берега, пока не устанут руки, а после лечь на самое дно лодки и глядеть в бесконечное прохладное небо.

***
Так было и в тот прозрачный, спокойный день, отец занемог и работа встала; Ирт отправился на каменистое побережье в одиночку. Громко стенали чайки, так, что он едва не бросил в них камнем; но их жалобные крики разрезало звонкое, ясное пение, и птицы наконец умолкли.
Заслушался Ирт невидимого певца. Длинно тянулась чужая песня; то тихо и нежно, доставая до самой глубины сердца, то тревожно и больно, да так, что сжималась от звука молодая беспокойная грудь. Не заметил он, как вздулось от надвигающейся непогоды море, как склонились над тяжелыми закипающими волнами темные сумерки, и только когда окатило его ледяной водой, поспешил домой, в хижину, к молчаливо греющему огню.
Рассказал он у очага о необычной песне; отец слушал его долго и покойно, и лишь когда Ирт смолк, спросил, не видел ли он чудесной птицы.
— Это птица данка, — сказал он тихо в ответ на удивление сына. — Редко кому дано услышать ее, а увидеть уж и подавно. Не дается данка в людские руки, а все потому, что среди нашего народа охотятся на ее сердце.
Еще больше удивился Ирт.
— На что же рыбаку птичье сердце?
— Сердце само — ни на что, — отвечал ему отец, — а вот блага, которые оно может дать, желает заполучить всякий. Говорят, если вырезать сердце данки, то даст оно богатство, которое тебе более всего нужно.
Крепко задумался Ирт над словами отца; горечь и боль переполнили его до краев. Вспомнил он чудную песню и поклялся себе не тревожить покой данки, если доведется ему еще услышать дивного певца.
…Наутро отец поднялся на ноги, и работа закипела сызнова в четыре руки. Да только не пришлось им долго трудиться; взрезал весеннее небо чистый голос и замерли рыбаки с сетями в руках.
На большой отвесный камень, повернувшийся на восток широким боком, села птица с серебристым оперением. По узким крыльям ее шли две белоснежных полосы; алым обручем было перехвачено тонкое горло.
— Ирт, — сказал отец, но сын не услышал его; он смотрел на данку и внимал только ей, и никто и ничто не могло бы заставить юного керта сдвинуться с места. Тогда отец сам протянул руку, и данка вспорхнула, и скрылась в голубеющем небе: лишь алая черточка мелькнула напоследок и исчезла.
Вечер же был темен и тих: Ирт лежал молча, отвернувшись от теплого очага, и не мог сказать отцу ни единого слова, ибо в тот день открыл он для себя, что и близкие способны на жестокость.

***
Весна близилась к концу, и часто, перед самым закатом, когда Ирт оставался один, прилетала на серое побережье, усыпанное камнями, данка. Она садилась на широкий валун и пела ему одному свою длинную песню, и казалось тогда молодому керту, что он сам поднимается в небо на острых крыльях и летит над серым тревожным морем туда, где ласкает холодную воду медленно догорающее солнце. И рвалось что-то в юной груди, и хотелось дышать свежим ветром, и смотреть на соленые брызги, на мерно покачивающуюся лодку у самого берега. Тогда Ирт садился, и брался за весла, и данка взмывала над самой головой и провожала его своей песней. Поздно вечером возвращался он в отчую хижину, и все казалось ему не таким, и уже очаг не прельщал больше своим теплом. С отцом же Ирт заговаривал редко и нехотя, и скорее торопил ночь — для того, чтобы настало следующее утро.

Так минул день, другой, и настало короткое северное лето. Стали собираться вечерами девушки и петь по обычаю, однако Ирт и не думал о том, чтобы вести кого-то из них в свой дом: он все чаще пропадал вечерами в море и все чаще забирался в серо-синюю даль. Прослыл он нелюдимом, и все меньше заговаривали с ним другие; но Ирт никогда не чуждался других, просто сердце его тосковало по той стороне, где серые воды едва касались прозрачного неба.

Однажды задержался он дольше обычного. Морской ветер рвался ему навстречу, и первые острые звезды уже проделали в черном небе прорехи. В груди звенело, точно голос данки отзывался внутри долгим эхом, и сама данка была здесь, и казалось Ирту, что сегодня он непременно уплывет далеко-далеко от родных земель, и больше никогда сюда не вернется.
Море рассыпалось гребнями непослушных волн, и билось о рыбацкую лодку, и шумело, будто кричало навзрыд. Легко и стремительно скользило судно вперед, и на миг забыл Ирт обо всем. Захотелось ему подняться высоко-высоко, и тоска, как бывало уже не раз, сжала молодую грудь. Зачем родился он человеком, зачем прикован к земле?
Данка крикнула на прощание и взмыла в небо, и исчезла посреди острых и белых звезд.

…Давно уже пропали серебристые крылья, и стал сильнее ветер; задумчиво смотрел юный керт в темнеющую даль, туда, где недавно отгорело последнее солнце. Но вскоре он утомился от праздного ожидания, хоть сердце его и билось беспокойнее морских волн, и повернул назад, к берегу.
В хижине было тихо и темно; Ирт улегся поближе к теплым камням и заснул крепким молодым сном.

***
Настала холодная осень, и в первые же заморозки слёг отец. Ирт ухаживал за ним, но все хуже становилось старику, и не мог больше юноша отправляться в море долгими вечерами. Делал он, что должно, но душа его все сильнее тосковала по верному другу и звонким песням, и однажды не выдержал он — отправился на холодный берег.

Мрачен в осенние дни север и неприветлив; от моря тянет сыростью и тусклый туман норовит укрыть побережье. Воет ветер и шумят ледяные серые волны, грозя человеку тяжелой бурей. Но стоит по-прежнему большой и крепкий валун, и нипочем ему ни вода, ни ветер, разве что глаже станут отвесные бока…

Данка ждала его.

Говорят, если вырезать сердце данки, то даст оно богатство, которое тебе более всего нужно…

Ирт стоял неподвижно, и глядел на серебристое оперение, и на две белоснежных полосы, и на рваную алую черточку — точно кровью залитое тонкое горло, и старый затупившийся нож холодил обветренную кожу. Неровно билось его сердце, и тяжело, и больно стало вдруг внутри.

Вдохнул юноша заледеневший вдруг воздух и не смог выдохнуть: камнем встал он поперек груди. Уйдет Ирт отсюда и не обернется, и наутро придет на берег с заступом — долбить холодную мерзлую землю. Разве заслуживает отец его жизни? Разве не жесток он и не черен в своих помыслах?

И хотел он уйти прочь, но вспомнилось и иное. Когда мать покинула их, долго горевал старик; тяжело приходилось ему поднимать совсем маленького Ирта, и всегда, в самые голодные времена, оставлял он единственный кусок своему сыну. Вспомнил об этом Ирт, и дрогнул, и остановился. И долго стоял так, глядя на птицу, и боролся внутри, ища в себе правды. А не найдя, вонзил в грудь нож и вырезал свое сердце и бросил на камень.
Вспыхнуло оно ярче пламени и сгорело во мгновение ока, оставив за собой черный, выжженный след.

***
Что было в легенде потом, я точно не знал. Одни говорили, что отец Ирта поднялся на ноги и прожил после ещё долгие, хоть и тяжёлые годы. Другие сказывали, что напрасна была жертва юноши; старик выздоровел, но, найдя на берегу тело сына, обезумел от потери и вскоре покинул этот свет.
Одно было совершенно правдиво: на огромном валуне, омываемом серой водой, хорошо выделялось черное обуглившееся пятно.
Я стоял и размышлял об Ирте и птице данке, и о том, как, должно быть, привольно ему дышалось этим воздухом, и как просто и сложно сделать в юности шаг от любви до ненависти и обратно.
Неподалёку по берегу прохаживался человек. Лица я не видел; лишь светло-серый плащ бился о его ноги под порывами ветра. Он подолгу замирал на месте, потом резко срывался и делал несколько шагов и останавливался вновь, а то и принимался ходить туда и обратно. Внезапно он обернулся и также порывисто, как двигался до этого, подошёл ко мне.
Я поздоровался, скорее из вежливости, ибо не хотел вступать ни с кем в разговоры; но он промолчал и лишь впился взглядом в меня, будто стараясь понять, о чем я думаю. Черты его внешности были ничем не примечательны, повернись он и уйди, я бы ни за что не узнал этого человека, встретив его в другом месте.
— А скажите, — произнёс он вдруг, рассеянно поглаживая чёрный след, — хотели бы вы узнать, что здесь случилось на самом деле?
Я кивнул, и вновь из тактичности; сейчас мне вовсе не хотелось слушать чужие россказни.
— Россказни — это как раз те легенды, что придумывают людские умы, — продолжил он, неприятно удивив меня, — ибо люди привыкли создавать себе героев и верить в них, и поклоняться их памяти. Вот верите ли вы в то, что это — след от сгоревшей души, сгоревшего юного сердца?
Я промолчал, не желая выказывать пробудившийся вдруг интерес. Но он и не обратил на это никакого внимания; казалось, ему просто было нужно выговориться.
— Слушайте же, — сказал он, глядя куда-то далеко за стальное море, — Ирт и впрямь взял в руки нож. Но в жертву молодой керт принес отнюдь не себя; да и зачем же, когда под рукой есть верный друг? На этом камне сгорело сердце данки; видите черный след, след сердца, сожженного предательством!
—  Погодите, — возразил я, невольно вступая в разговор, — он ведь сделал это ради единственного близкого человека. И не нам судить, насколько велика была его жертва; разве не страдал он потом и не мучился угрызениями совести?
Мой собеседник засмеялся, и в смехе его сквозили и боль, и горечь.
— Вы так думаете? — спросил он. — А что, если я скажу вам, что сделал он это не ради старика — а ради себя, чтобы получить нужное ему богатство? Чтобы, наконец, коснуться самого края света?
Изумленный, я долго не мог ответить ему. Дотронулся пальцами до черного пятна, провел ладонью по гладкому валуну.
— Но как же…
Человека нигде не было, и мой вопрос повис в шуме моря. Свинцовые волны лениво катились и ударялись о берег, чтобы добраться до моих сапог. Я случайно взглянул в небо и увидел: вдалеке, среди светло-голубого простора, мелькнула неясным призраком серебристая птица.